Неточные совпадения
Но, получив посланье Тани,
Онегин живо тронут был:
Язык девических мечтаний
В нем думы роем возмутил;
И вспомнил он Татьяны милой
И бледный
цвет, и вид унылый;
И в сладостный, безгрешный сон
Душою погрузился он.
Быть может, чувствий пыл старинный
Им
на минуту овладел;
Но обмануть он не хотел
Доверчивость души невинной.
Теперь мы в сад перелетим,
Где встретилась Татьяна
с ним.
Она зари не замечает,
Сидит
с поникшею главой
И
на письмо не напирает
Своей печати вырезной.
Но, дверь тихонько отпирая,
Уж ей Филипьевна седая
Приносит
на подносе чай.
«Пора, дитя мое, вставай:
Да ты, красавица, готова!
О пташка ранняя моя!
Вечор уж как боялась я!
Да, слава Богу, ты здорова!
Тоски ночной и следу нет,
Лицо твое как маков
цвет...
Итак, отдавши нужные приказания еще
с вечера, проснувшись поутру очень рано, вымывшись, вытершись
с ног до головы мокрою губкой, что делалось только по воскресным дням, — а в тот день случись воскресенье, — выбрившись таким образом, что щеки сделались настоящий атлас в рассуждении гладкости и лоска, надевши фрак брусничного
цвета с искрой и потом шинель
на больших медведях, он сошел
с лестницы, поддерживаемый под руку то
с одной, то
с другой стороны трактирным слугою, и сел в бричку.
Вошедши
на двор, увидели там всяких собак, и густопсовых, и чистопсовых, всех возможных
цветов и мастей: муругих, черных
с подпалинами, полво-пегих, муруго-пегих, красно-пегих, черноухих, сероухих…
Чичиков кинул вскользь два взгляда: комната была обвешана старенькими полосатыми обоями; картины
с какими-то птицами; между окон старинные маленькие зеркала
с темными рамками в виде свернувшихся листьев; за всяким зеркалом заложены были или письмо, или старая колода карт, или чулок; стенные часы
с нарисованными
цветами на циферблате… невмочь было ничего более заметить.
Цветы и ленты
на шляпе, вся веселится бурлацкая ватага, прощаясь
с любовницами и женами, высокими, стройными, в монистах и лентах; хороводы, песни, кипит вся площадь, а носильщики между тем при криках, бранях и понуканьях, нацепляя крючком по девяти пудов себе
на спину,
с шумом сыплют горох и пшеницу в глубокие суда, валят кули
с овсом и крупой, и далече виднеют по всей площади кучи наваленных в пирамиду, как ядра, мешков, и громадно выглядывает весь хлебный арсенал, пока не перегрузится весь в глубокие суда-суряки [Суда-суряки — суда, получившие свое название от реки Суры.] и не понесется гусем вместе
с весенними льдами бесконечный флот.
Тот и другая
с лаем понесли кольцами хвосты свои в переднюю, где гостья освобождалась от своего клока и очутилась в платье модного узора и
цвета и в длинных хвостах
на шее: жасмины понеслись по всей комнате.
А Петрушка между тем вынес
на коридор панталоны и фрак брусничного
цвета с искрой, который, растопыривши
на деревянную вешалку, начал бить хлыстом и щеткой, напустивши пыли
на весь коридор.
На ней хорошо сидел матерчатый шелковый капот бледного
цвета; тонкая небольшая кисть руки ее что-то бросила поспешно
на стол и сжала батистовый платок
с вышитыми уголками.
Деревянный, потемневший трактир принял Чичикова под свой узенький гостеприимный навес
на деревянных выточенных столбиках, похожих
на старинные церковные подсвечники. Трактир был что-то вроде русской избы, несколько в большем размере. Резные узорочные карнизы из свежего дерева вокруг окон и под крышей резко и живо пестрили темные его стены;
на ставнях были нарисованы кувшины
с цветами.
Возле Бобелины, у самого окна, висела клетка, из которой глядел дрозд темного
цвета с белыми крапинками, очень похожий тоже
на Собакевича.
«Вот, посмотри, — говорил он обыкновенно, поглаживая его рукою, — какой у меня подбородок: совсем круглый!» Но теперь он не взглянул ни
на подбородок, ни
на лицо, а прямо, так, как был, надел сафьяновые сапоги
с резными выкладками всяких
цветов, какими бойко торгует город Торжок благодаря халатным побужденьям русской натуры, и, по-шотландски, в одной короткой рубашке, позабыв свою степенность и приличные средние лета, произвел по комнате два прыжка, пришлепнув себя весьма ловко пяткой ноги.
Гости, выпивши по рюмке водки темного оливкового
цвета, какой бывает только
на сибирских прозрачных камнях, из которых режут
на Руси печати, приступили со всех сторон
с вилками к столу и стали обнаруживать, как говорится, каждый свой характер и склонности, налегая кто
на икру, кто
на семгу, кто
на сыр.
Наружность поручика Вулича отвечала вполне его характеру. Высокий рост и смуглый
цвет лица, черные волосы, черные проницательные глаза, большой, но правильный нос, принадлежность его нации, печальная и холодная улыбка, вечно блуждавшая
на губах его, — все это будто согласовалось для того, чтоб придать ему вид существа особенного, не способного делиться мыслями и страстями
с теми, которых судьба дала ему в товарищи.
Кстати: Вернер намедни сравнил женщин
с заколдованным лесом, о котором рассказывает Тасс в своем «Освобожденном Иерусалиме». «Только приступи, — говорил он, —
на тебя полетят со всех сторон такие страхи, что боже упаси: долг, гордость, приличие, общее мнение, насмешка, презрение… Надо только не смотреть, а идти прямо, — мало-помалу чудовища исчезают, и открывается пред тобой тихая и светлая поляна, среди которой
цветет зеленый мирт. Зато беда, если
на первых шагах сердце дрогнет и обернешься назад!»
— Напротив; был один адъютант, один натянутый гвардеец и какая-то дама из новоприезжих, родственница княгини по мужу, очень хорошенькая, но очень, кажется, больная… Не встретили ль вы ее у колодца? — она среднего роста, блондинка,
с правильными чертами,
цвет лица чахоточный, а
на правой щеке черная родинка: ее лицо меня поразило своей выразительностию.
Раскольников оборотился к стене, где
на грязных желтых обоях
с белыми цветочками выбрал один неуклюжий белый
цветок,
с какими-то коричневыми черточками, и стал рассматривать: сколько в нем листиков, какие
на листиках зазубринки и сколько черточек? Он чувствовал, что у него онемели руки и ноги, точно отнялись, но и не попробовал шевельнуться и упорно глядел
на цветок.
Он аккомпанировал стоявшей впереди его
на тротуаре девушке, лет пятнадцати, одетой как барышня, в кринолине, [Кринолин — широкая юбка со вшитыми в нее обручами из китового уса.] в мантильке, в перчатках и в соломенной шляпке
с огненного
цвета пером; все это было старое и истасканное.
Двести челнов спущены были в Днепр, и Малая Азия видела их,
с бритыми головами и длинными чубами, предававшими мечу и огню цветущие берега ее; видела чалмы своих магометанских обитателей раскиданными, подобно ее бесчисленным
цветам,
на смоченных кровию полях и плававшими у берегов.
Окно
с цветными стеклами, бывшее над алтарем, озарилося розовым румянцем утра, и упали от него
на пол голубые, желтые и других
цветов кружки света, осветившие внезапно темную церковь.
А бедные
Цветы поддельные
с тех пор
Лишились всей красы и брошены
на двор,
Как сор.
На ниве, зыблемый погодой, Колосок,
Увидя за стеклом в теплице
И в неге, и в добре взлелеянный
цветок,
Меж тем, как он и мошек веренице,
И бурям, и жарам, и холоду открыт,
Хозяину
с досадой говорит:
«За что́ вы, люди, так всегда несправедливы,
Что кто умеет ваш утешить вкус иль глаз,
Тому ни в чём отказа нет у вас,
А кто полезен вам, к тому вы нерадивы?
В отворенном окне богатого покоя,
В фарфоровых, расписанных горшках,
Цветы поддельные,
с живыми вместе стоя,
На проволочных стебельках
Качалися спесиво
И выставляли всем красу свою
на диво.
Но, видя всякий раз, как
с Моря
Сокровища несут горами корабли,
Как выгружаются богатые товары
И ломятся от них анбары,
И как хозяева их в пышности
цвели,
Пастух
на то прельстился...
Она бросалась стричь Андрюше ногти, завивать кудри, шить изящные воротнички и манишки; заказывала в городе курточки; учила его прислушиваться к задумчивым звукам Герца, пела ему о
цветах, о поэзии жизни, шептала о блестящем призвании то воина, то писателя, мечтала
с ним о высокой роли, какая выпадает иным
на долю…
Они никогда не смущали себя никакими туманными умственными или нравственными вопросами: оттого всегда и
цвели здоровьем и весельем, оттого там жили долго; мужчины в сорок лет походили
на юношей; старики не боролись
с трудной, мучительной смертью, а, дожив до невозможности, умирали как будто украдкой, тихо застывая и незаметно испуская последний вздох. Оттого и говорят, что прежде был крепче народ.
В деревне
с ней
цветы рвать, кататься — хорошо; да в десять мест в один день — несчастный!» — заключил он, перевертываясь
на спину и радуясь, что нет у него таких пустых желаний и мыслей, что он не мыкается, а лежит вот тут, сохраняя свое человеческое достоинство и свой покой.
Но женитьба, свадьба — все-таки это поэзия жизни, это готовый, распустившийся
цветок. Он представил себе, как он ведет Ольгу к алтарю: она —
с померанцевой веткой
на голове,
с длинным покрывалом. В толпе шепот удивления. Она стыдливо,
с тихо волнующейся грудью,
с своей горделиво и грациозно наклоненной головой, подает ему руку и не знает, как ей глядеть
на всех. То улыбка блеснет у ней, то слезы явятся, то складка над бровью заиграет какой-то мыслью.
Мужики идут
с поля,
с косами
на плечах; там воз
с сеном проползет, закрыв всю телегу и лошадь; вверху, из кучи, торчит шапка мужика
с цветами да детская головка; там толпа босоногих баб,
с серпами, голосят…
Княгиня была женщина лет сорока пяти, маленькая, тщедушная, сухая и желчная,
с серо-зелеными неприятными глазками, выражение которых явно противоречило неестественно-умильно сложенному ротику. Из-под бархатной шляпки
с страусовым пером виднелись светло-рыжеватые волосы; брови и ресницы казались еще светлее и рыжеватее
на нездоровом
цвете ее лица. Несмотря
на это, благодаря ее непринужденным движениям, крошечным рукам и особенной сухости во всех чертах общий вид ее имел что-то благородное и энергическое.
Воз был увязан. Иван спрыгнул и повел за повод добрую, сытую лошадь. Баба вскинула
на воз грабли и бодрым шагом, размахивая руками, пошла к собравшимся хороводом бабам. Иван, выехав
на дорогу, вступил в обоз
с другими возами. Бабы
с граблями
на плечах, блестя яркими
цветами и треща звонкими, веселыми голосами, шли позади возов. Один грубый, дикий бабий голос затянул песню и допел ее до повторенья, и дружно, в раз, подхватили опять
с начала ту же песню полсотни разных, грубых и тонких, здоровых голосов.
Она быстро оделась, сошла вниз и решительными шагами вошла в гостиную, где, по обыкновению, ожидал ее кофе и Сережа
с гувернанткой. Сережа, весь в белом, стоял у стола под зеркалом и, согнувшись спиной и головой,
с выражением напряженного внимания, которое она знала в нем и которым он был похож
на отца, что-то делал
с цветами, которые он принес.
Бал только что начался, когда Кити
с матерью входила
на большую, уставленную
цветами и лакеями в пудре и красных кафтанах, залитую светом лестницу.
Сергей Иванович любовался всё время красотою заглохшего от листвы леса, указывая брату то
на темную
с тенистой стороны, пестреющую желтыми прилистниками, готовящуюся к
цвету старую липу, то
на изумрудом блестящие молодые побеги дерев нынешнего года.
Гостиница эта уже пришла в это состояние; и солдат в грязном мундире, курящий папироску у входа, долженствовавший изображать швейцара, и чугунная, сквозная, мрачная и неприятная лестница, и развязный половой в грязном фраке, и общая зала
с пыльным восковым букетом
цветов, украшающим стол, и грязь, пыль и неряшество везде, и вместе какая-то новая современно железнодорожная самодовольная озабоченность этой гостиницы — произвели
на Левиных после их молодой жизни самое тяжелое чувство, в особенности тем, что фальшивое впечатление, производимое гостиницей, никак не мирилось
с тем, что ожидало их.
Он смотрел
на нее, как смотрит человек
на сорванный им и завядший
цветок, в котором он
с трудом узнает красоту, за которую он сорвал и погубил его.
Ветер упорно, как бы настаивая
на своем, останавливал Левина и, обрывая листья и
цвет с лип и безобразно и странно оголяя белые сучья берез, нагибал всё в одну сторону: акации,
цветы, лопухи, траву и макушки дерев.
Он смотрел
на ее высокую прическу
с длинным белым вуалем и белыми
цветами,
на высоко стоявший сборчатый воротник, особенно девственно закрывавший
с боков и открывавший спереди ее длинную шею и поразительно тонкую талию, и ему казалось, что она была лучше, чем когда-нибудь, — не потому, чтоб эти
цветы, этот вуаль, это выписанное из Парижа платье прибавляли что-нибудь к ее красоте, но потому, что, несмотря
на эту приготовленную пышность наряда, выражение ее милого лица, ее взгляда, ее губ были всё тем же ее особенным выражением невинной правдивости.
Священник зажег две украшенные
цветами свечи, держа их боком в левой руке, так что воск капал
с них медленно, и пoвернулся лицом к новоневестным. Священник был тот же самый, который исповедывал Левина. Он посмотрел усталым и грустным взглядом
на жениха и невесту, вздохнул и, выпростав из-под ризы правую руку, благословил ею жениха и так же, но
с оттенком осторожной нежности, наложил сложенные персты
на склоненную голову Кити. Потом он подал им свечи и, взяв кадило, медленно отошел от них.
— Тебе не свежо ли? Ты бледна. Постой, нагнись! — сказала сестра Кити, Львова, и, округлив свои полные прекрасные руки,
с улыбкою поправила ей
цветы на голове.
Тетушка Анны Сергеевны, княжна Х……я, худенькая и маленькая женщина
с сжатым в кулачок лицом и неподвижными злыми глазами под седою накладкой, вошла и, едва поклонившись гостям, опустилась в широкое бархатное кресло,
на которое никто, кроме ее, не имел права садиться. Катя поставила ей скамейку под ноги: старуха не поблагодарила ее, даже не взглянула
на нее, только пошевелила руками под желтою шалью, покрывавшею почти все ее тщедушное тело. Княжна любила желтый
цвет: у ней и
на чепце были ярко-желтые ленты.
Фенечка вытянула шейку и приблизила лицо к
цветку… Платок скатился
с ее головы
на плеча; показалась мягкая масса черных, блестящих, слегка растрепанных волос.
А Павел Петрович вернулся в свой изящный кабинет, оклеенный по стенам красивыми обоями дикого
цвета,
с развешанным оружием
на пестром персидском ковре,
с ореховою мебелью, обитой темно-зеленым трипом,
с библиотекой renaissance [В стиле эпохи Возрождения (фр.).] из старого черного дуба,
с бронзовыми статуэтками
на великолепном письменном столе,
с камином…
Арина Власьевна не замечала Аркадия, не потчевала его; подперши кулачком свое круглое лицо, которому одутловатые, вишневого
цвета губки и родинки
на щеках и над бровями придавали выражение очень добродушное, она не сводила глаз
с сына и все вздыхала; ей смертельно хотелось узнать,
на сколько времени он приехал, но спросить она его боялась.
Катя, которая не спеша подбирала
цветок к
цветку,
с недоумением подняла глаза
на Базарова — и, встретив его быстрый и небрежный взгляд, вспыхнула вся до ушей. Анна Сергеевна покачала головой.
А в зимний день ходить по высоким сугробам за зайцами, дышать морозным острым воздухом, невольно щуриться от ослепительного мелкого сверканья мягкого снега, любоваться зеленым
цветом неба над красноватым лесом!.. А первые весенние дни, когда кругом все блестит и обрушается, сквозь тяжелый пар талого снега уже пахнет согретой землей,
на проталинках, под косым лучом солнца, доверчиво поют жаворонки, и,
с веселым шумом и ревом, из оврага в овраг клубятся потоки…
Его одежда изобличала притязание
на вкус и щегольскую небрежность:
на нем было коротенькое пальто бронзового
цвета, вероятно
с барского плеча, застегнутое доверху, розовый галстучек
с лиловыми кончиками и бархатный черный картуз
с золотым галуном, надвинутый
на самые брови.
Не успели мы ступить несколько шагов, как нам навстречу из-за густой ракиты выбежала довольно дрянная легавая собака, и вслед за ней появился человек среднего роста, в синем, сильно потертом сюртуке, желтоватом жилете, панталонах
цвета гри-де-лень или блё-д-амур [Розовато-серого (от фр. gris de lin)… голубовато-серого (от фр. bleu d’amour).], наскоро засунутых в дырявые сапоги,
с красным платком
на шее и одноствольным ружьем за плечами.
Юшка, высокий и худощавый старик лет восьмидесяти, вошел
с рюмкой водки
на темном крашеном подносе, испещренном пятнами телесного
цвета.
Правда: комнатка твоя выходила в сад; черемухи, яблони, липы сыпали тебе
на стол,
на чернильницу,
на книги свои легкие
цветки;
на стене висела голубая шелковая подушечка для часов, подаренная тебе в прощальный час добренькой, чувствительной немочкой, гувернанткой
с белокурыми кудрями и синими глазками; иногда заезжал к тебе старый друг из Москвы и приводил тебя в восторг чужими или даже своими стихами; но одиночество, но невыносимое рабство учительского звания, невозможность освобождения, но бесконечные осени и зимы, но болезнь неотступная…